Судя по новостям с фронта, сейчас наша кампания идет по самому предсказуемому, и не несущему особых перспектив инерционному сценарию. Инерционный в смысле логики: Россия удерживает инициативу на земле, линия фронта постепенно смещается, Украина несёт потери, но при этом её военный и государственный ресурс не разрушается, потому что помогают снаружи. Мы вроде бы побеждаем, но победить никак не можем.
Инерция по наждачной бумаге
Новости партнеров
Главная особенность этого сценария — отсутствие перехода количества в качество. На тактическом и оперативном уровне Россия может улучшать своё положение: занимать территории, разрушать инфраструктуру, снижать боеспособность противника. Но на стратегическом уровне Украина остаётся в игре за счёт внешнего ресурса. Точка условной победы смещается неопределенно далеко вправо.
Инерционный сценарий создаёт иллюзию, что время работает на того, кто движется вперёд. Но в реальности время работает на того, кто лучше встроен в длинные циклы воспроизводства. Россия выигрывает пространство, но Запад пытается выиграть структуру войны. И небезуспешно, достаточно оценить суммы вкладываемых денег и масштабы понемногу разворачивающихся производств.
Линейная экстраполяция темпов («если сейчас движемся, значит дойдём до крупных городов за столько-то») в этом сценарии не работает. По мере приближения к крупным урбанизированным узлам, водным рубежам и зонам максимальной плотности обороны темп неизбежно падает, а цена каждого следующего шага растёт. Одновременно усиливается значение не только фронта, но и глубины — промышленной, мобилизационной, финансовой и внешнеполитической.
Для России в такой конфигурации возникают три системные проблемы.
- Первая — разрыв между военным успехом и политическим результатом. Продвижение есть, но оно не превращается автоматически в изменение статуса Украины или в готовность Запада пересматривать свою линию.
- Вторая — устойчивость внешнего контура Украины. Пока сохраняются каналы финансирования, поставок, обучения и технологической интеграции, украинская система способна восстанавливаться быстрее, чем мечтается. Это делает любые потери частично обратимыми.
- Третья — эффект изматывания. Инерционная война — это не только давление на Украину, но и давление на саму Россию: экономика, кадровый ресурс, управленческая система, общественное ожидание. Причём в этой логике изматывание становится симметричным процессом, а не односторонним.
Что тут, по диалектике, хорошо? Сценарий не требует резкого изменения модели ведения войны, не создаёт немедленных рисков прямого столкновения с НАТО и позволяет сохранять инициативу без перехода к непредсказуемым шагам. Это режим управляемого давления, в котором Россия постепенно ухудшает положение противника. Ну, если он вдруг не станет сильнее, чем мы спрогнозировали. А то, что анализ наш может быть небезупречен, показывает то, что наша локальная вроде бы операция затянулась в пятый год.
Самое плохое — инерционный сценарий по своей природе не ведёт к решению заявленных целей, если они понимаются как изменение статуса Украины. Он может привести к территориальным изменениям, к ослаблению ВСУ, к перегрузке украинской экономики и социальной системы. Но он не гарантирует ни демилитаризации в полном смысле, ни тем более денацификации, потому что не разрушает механизм воспроизводства украинского государства как антироссийского проекта.
Именно поэтому этот сценарий можно описать как стратегически незавершённый. Он даёт движение, но не даёт развязки. Он позволяет выигрывать эпизоды, но не обеспечивает выхода из самой логики затяжной войны.
Новости партнеров
Если формулировать его предельно жёстко, то инерционный сценарий — это ситуация, в которой Россия может выигрывать на поле боя и одновременно не приближаться к окончательному решению задачи. И ключевой риск здесь не в поражении, а в том, что война становится самоподдерживающейся системой, где каждый следующий шаг требует новых ресурсов, но не меняет правил игры. Причем мы воюем за свои, а противник – нет.
Инициатива Запада — с переходом на широкий фронт
Если брать не-инерционные сценарии, то их, собственно говоря, несколько. Один из них – когда Запад ощутит, что нужно поднять темп. Здесь необязательно говорить о прямом вмешательстве НАТО в войну, а об изменении конфигурации войны так, чтобы Москва утратила возможность концентрировать усилия и управлять темпом.
Ключевая идея этого сценария — навязанная многотеатровость. Украина остаётся основным полем боевых действий, но к нему добавляется устойчивое давление на северо-западном фланге: Балтика, Финляндия, Северная Атлантика. Противнику необязательно воевать, достаточно создать постоянное напряжение, которое заставляет Россию жить в режиме ожидания расширения конфликта. Даже без перехода к полномасштабным боевым действиям сам факт наличия второго контура давления заставляет перераспределять ресурсы и играть от обороны.
Для России это означает переход от линейной войны к войне с распределённым вниманием. Возникает новая стратегическая дилемма. С одной стороны, украинский театр остаётся главным: именно там решается вопрос о задачах и целях СВО. С другой стороны, игнорировать северный контур нельзя.
В этом сценарии резко возрастает значение не столько сил, сколько структуры. Россия сталкивается с необходимостью одновременно удерживать инициативу на Украине, не допустить, чтобы северный фланг превратился в зону инициативы уже вражеской, третья – избежать утраты контроля и прямой войны с НАТО.
Именно третья задача становится самой сложной. Потому что смысл сценария — подвести Россию к ситуации, где любое её действие приводит к наращиванию встречных мер. Вплоть до ядерной войны, которую мы не любим. Даже ограниченные ответы могут интерпретироваться как повод для дальнейшего наращивания присутствия НАТО, а отсутствие ответа — как слабость, которую можно использовать для усиления давления. Классический цугцванг.
Отдельный аспект — изменение политического восприятия конфликта в Европе. Пока война концентрирована на Украине, значительная часть европейских обществ воспринимает её как поддержку «где-то там», пусть и дорогую. Но когда в повестку системно входят Балтика, Финляндия и т.д., конфликт начинает восприниматься как прямой вопрос собственной безопасности. Это облегчает для западных правительств обоснование дальнейших финансово-юридических мер по вовлечению в конфликт.
Новости партнеров
Для России в такой конфигурации возникают три ключевых риска.
Первый — стратегическое распыление ресурсов. Даже если количественно ресурсы позволяют вести несколько направлений, качественно падает концентрация усилий. В том числе и интеллектуально-прогностических, административных и т.д.
Второй — утрата инициативы. В инерционном сценарии Россия хотя бы задаёт темп на земле. В эскалационном сценарии темп начинает задаваться извне. Россия переходит от действия к стратегической обороне.
Третий — рост вероятности неконтролируемой эскалации, которую мы просто не обработаем, не оценим, не отреагируем качественно.
При этом у сценария есть и своя внутренняя логика для Запада. Если украинский театр сам по себе не даёт желаемого результата, расширение географии давления позволяет изменить баланс без прямого входа в войну. Это способ повысить цену для России, не переходя формально красные линии.
СВО теряет смысл, если Украина уходит с позиции приоритетного ТВД. Конфликт превращается из задачи с хотя бы рамочно понятной политической целью в открытую систему с множеством переменных. Эскалационный сценарий кого рода опасен не тем, что где-то открывается новый фронт. Он опасен тем, что меняет тип войны. Из кампании с относительно ясной целью она превращается в многослойное противостояние, где достижение исходных целей становится всё более отложенным и всё менее определённым.
Если формулировать предельно сжато, то этот сценарий — это ситуация, в которой Россия рискует выиграть ни одно направление до конца, потому что вынуждена одновременно удерживать несколько. И именно в этом его стратегическая угроза.
Прорывной сценарий — во всей его сложности
Ну, а теперь подойдем к самому сложному сценарию, который бы позволил нам решительно и дерзко победить. Заранее извиняюсь за объем. Оговоримся сразу, что это – концепция. Потому что для оперативного сценария, который был бы работоспособен, потребовались бы достоверные данные по ВПК нашему и западному, объективная картина производств, социологические срезы и прочие вещи из категории «кто ж вам это скажет». Но можно сказать, что «нужно» сделать. «Как» — это вопрос не по окладу.
Суть сценария — вывести конфликт из состояния, где он может бесконечно тянуться за счёт внешнего ресурса, в состояние, где продолжение войны становится для противника не инструментом, а проблемой, которая постоянно усугубляется. Но не настолько, чтобы там решили пойти ва-банк с переходом в ядерный размен. Где умрём мы и Запад, на радость Китаю и Глобальному Югу.
Нам нужно не «больше давления», а другое качество давления. Нужно отказаться от предположения, что время само по себе приведёт к нужному результату. Здесь время становится управляемой переменной. Россия не ждёт, пока накопится достаточный эффект от постепенного истощения, а стремится создать ситуацию, в которой воспроизводство украинской военной и политической системы начинает давать сбои одновременно по нескольким линиям.
В этом сценарии важно не столько то, где проходит линия фронта, сколько то, может ли Украина продолжать войну как система. Прорыв — это не географический, а системный эффект.
Чтобы это произошло, должны совпасть три процесса.
Первый — разрыв военной устойчивости. Украина утрачивает способность стабилизировать фронт в привычном режиме. Это не обязательно означает мгновенный обвал, но означает потерю управляемости: рост некомпенсируемых потерь, перегрузку резервов, снижение способности закрывать прорывы и удерживать ключевые участки.
Второй — сбой внешнего контура. Запад продолжает поддержку, но эта поддержка перестаёт быть эффективной для восстановления баланса. Причина может быть разной: рост стоимости, политические ограничения, логистические сложности, изменение приоритетов. Важно не прекращение помощи как таковое, а утрата её эффективности.
Третий — политическое давление на решение. Внешние акторы начинают рассматривать продолжение войны не как выгодную стратегию, а как источник растущих рисков. Это может проявляться в изменении риторики, в поиске вариантов фиксации конфликта, в росте разногласий внутри западной коалиции.
Если выпадает хотя бы один элемент, система продолжает функционировать: либо фронт стабилизируется, либо внешняя помощь компенсирует потери, либо политическая воля остаётся достаточной для продолжения войны. Именно поэтому главный инструмент прорывного сценария — не сила одного удара, а синхронизация эффектов. Война должна выйти из состояния, где каждое воздействие компенсируется по отдельности, и перейти в состояние, где компенсация не успевает.
В инерционном сценарии достаточно сохранять давление. В прорывном — необходимо создавать ситуации, в которых давление становится несбалансируемым. Это принципиально другая задача. При этом важно, что прорывной сценарий не равен эскалации до предела. Его цель — не максимизировать уровень конфликта, а изменить его структуру так, чтобы противник потерял контроль над динамикой.
Это более тонкая, но и более сложная стратегия. Избыточная эскалация может, наоборот, консолидировать противника. Как ни странно, Запад эту войну еще даже не начинал, особенно по части личного состава, и нам вряд ли понравится мобилизация его до степени Второй Мировой, когда США спускали на воду по подлодке в неделю.
С политической точки зрения этот сценарий также меняет характер переговоров. В инерционном варианте переговоры — это способ зафиксировать промежуточный результат. В прорывном — это инструмент оформления уже сложившегося перелома. То есть переговоры начинаются не потому, что «пришло время», а потому, что одна из сторон утрачивает способность продолжать войну в прежнем режиме.
Как должны ощущать стороны прорывной сценарий? Для Украины такой сценарий означает переход от устойчивой обороны к состоянию, где одновременно нарушается фронтовая, управленческая и ресурсная устойчивость. Для Запада — необходимость пересматривать стратегию: либо резко повышать уровень вовлечённости с соответствующими рисками, либо искать форму фиксации конфликта на новых условиях.
Для России главный риск здесь в другом. Прорывной сценарий требует высокой степени согласованности действий, точного понимания пределов противника и контроля над собственными ресурсами. Ошибка в оценке может привести не к прорыву, а к переходу в неконтролируемую эскалацию или к преждевременному исчерпанию ресурсов.
Поэтому этот сценарий нельзя рассматривать как «ускоренную версию» инерционного. Это другая модель войны, в которой результат достигается не накоплением, а изменением качества ситуации.
Если сформулировать предельно жёстко, то прорывной сценарий — это единственный вариант, в котором возможно достижение заявленных целей СВО не в форме частичного успеха, а в форме изменения самой природы конфликта.
Но именно поэтому он и самый сложный: он требует не только силы, но и точной работы со временем, структурой и пределами противника. И его главный признак — момент, когда война перестаёт быть управляемым процессом для одной из сторон и превращается для неё в проблему без очевидного решения.
Ещё раз: прорывной сценарий – вряд ли возможен за счет одного действия. Почему у США получилось с Венесуэлой, у нас с Крымом, но не сложилось ни с Ираном, ни с Украиной в целом? Как и с Россией, которую упорно пытаются заставить выдохнуться и перестать воевать. По описанным ниже причинам.
Прорывной сценарий успешен не тогда, когда Россия просто усиливает давление. Он успешен тогда, когда одновременно выполняются пять условий: Украина хуже держит фронт, хуже восстанавливается, хуже опирается на внешний ресурс, хуже стабилизирует политическую ситуацию и хуже продаёт продолжение войны своим внешним спонсорам. Если одно из этих измерений не ломается, война остаётся затяжной.
Необходимы удары по военному и политическому руководству противника. Необходимо последовательное уничтожение всех логистических узлов на Западе Украины и превращение украинских портов в нефункциональные. Необходимы демонстративные меры по симметричности урона – не говорить, что мы будем что-то считать законными целями, а наносить по этому «что-то» реальные и быстрые удары. То, что делает Иран в войне с США и Израилем. И чего не делаем мы, раз Европа благополучно открывает на Украине целые производства, а созданные на европейской территории украинские производства работают и осваивают новые объемы. Все это должно сопровождаться мощным внешнеполитическим фактором, который мешает западным властям проталкивать через парламенты расширения военных бюджетов и прочую милитаризацию.
Так что первый вопрос, который нужно задать — вообще есть ли условия для выхода из текущего режима. Если у России нет ресурсов для удержания более высокого темпа, нет нужного числа «закладок», нет нужного экономического потенциала, а у противника нет признаков перегрузки, любые попытки «ускориться» приведут только к дополнительным затратам без результата. В этом случае остаётся только готовиться дальше. Если ресурсы есть, но противник пока устойчив, то задача не в ускорении, а в расшатывании — нужно довести его до состояния, где он начнёт давать сбои. И только если одновременно есть готовность у себя и признаки слабости у противника, появляется смысл переходить к более жёсткому сценарию.
И главный вывод здесь простой. Прорыв — это не когда ты сильнее давишь. Это когда противник перестаёт справляться одновременно на нескольких уровнях и уже не может это компенсировать. Именно это и есть очень сложная, но реальная развязка с приближением Победы.
Автор — политолог, публицист, философ, замдиректора Института РУССТРАТ, шеф-редактор информагентства REGNUM, руководитель интернет-проекта «Империя»
