Когда Театр на Малой Бронной показывал на фестивале в Эдинбурге гоголевскую «Женитьбу», тамошняя критика назвала исполнителя роли Жевакина трагическим клоуном. Жевакиным был Лев Дуров, и критика попала в точку, определив его амплуа — возможно, самое раритетное и драгоценное из всех. Клоун должен быть умным — закон. Трагик должен быть остроумным — еще один закон. Дуров совмещал в себе несовместимое: суровый, кряжистый, почти мрачный вид — с веселыми чертями в глазах и редкостным даром рассказчика-импровизатора. Который, кстати, позволил ему написать три очень веселых книги — «Грешные записки», «Байки из закулисья» и «Байки на бис». Там можно найти все о театре, кино и не только. Там Хрущев с Ульбрихтом охотятся на кота, переодетого зайцем. Там заезжий немец прилетел в Россию стрелять медведя — а тот выехал к нему на велосипеде. Там собран весь абсурд нашей жизни и все приколы кинотеатрального закулисья, которые хранила его бездонная память. Было похоже, что он эти байки употреблял утром вместо зарядки. «Я с иронией отношусь к себе и ко многому, иначе жить придется с большим напряжением. Просыпаюсь утром и пою — для поддержки духа».
Такой тип характера мог привести человека только к актерской судьбе. Среди родственников Дурова, близких и дальних, были в основном актеры, включая прославленных цирковых клоунов и дрессировщиков Дуровых. Фамилия была древней, дворянской, овеянной легендами, генеалогическое древо будило фантазию. Уже мальчишкой он не вылезал из драматической студии при Дворце пионеров Бауманского района. В войну выступал в госпиталях, бил чечетку, смешил раненых. А когда получил аттестат зрелости, дорога была одна — в Школу-студию МХАТ. Среди его педагогов такие корифеи, как Павел Массальский, Василий Топорков и Сергей Блинников, который числил Дурова среди своих любимцев.
Новости партнеров
Уже там, в Школе, к нему присматривались директора нескольких московских театров, инициативней оказался Центральный детский театр. И первым ролями будущей звезды были Тучка, Репейник, Огурец. Был, впрочем, и отрок Федор в «Борисе Годунове». Этот театр и стал поворотным пунктом в судьбе актера — там он встретился с главным режиссером своей жизни Анатолием Эфросом, которому был верен вплоть до смерти мастера. Стал одним из ведущих актеров Театра Ленинского комсомола, когда Эфроса назначили его худруком, и ушел за ним в Театр на Малой Бронной, когда тот оказался в опале.
Классический артист, он на сцене играл преимущественно классику. Сорина в «Чайке», Четубыкина в «Трех сестрах», Тибальда в «Ромео и Джульетте», Яго в «Отелло», Сганареля в «Дон Жуане», «Ноздрева» в «Дороге» по Гоголю, Эзопа в знаменитом спектакле «Лиса и виноград». Он лучше всех умел играть нечто подвижное, ртутное, нервное, взрывное, лукавое, себе на уме. Потом, окончив еще и Высшие режиссерские курсы, Дуров стал сам ставить спектакли — «Жестокие игры» Арбузова, «Лес» Островского, «Жиды города Питера» братьев Стругацких, «Полонез Огинского» Коляды, «Золушку» Шварца…
Кино, как часто бывает, клюнуло в основном на колоритный типаж и распробовало его актерскую палитру далеко не сразу. Здесь у Дурова более двухсот ролей, но в большинстве эпизоды: офицер КГБ в «Девяти днях одного года», милиционер в «Я шагаю по Москве», болельщик в «Хоккеистах», пассажир в метро в «Лебедев против Лебедева»… Он снимался у очень хороших режиссеров: у Шукшина («Калина красная»), Эльдара Рязанова («Старики-разбойники»), Ричарда Викторова («Москва — Кассиопея»), Николая Рашеева («Бумбараш»). И образы создавал такие, что запоминались, едва явившись на экран и тут же исчезнув. Но этого актера уже знала публика далеко от Москвы с ее театрами. Потом начались съемки в популярнейшем сериале «Следствие ведут ЗнаТоКи», где Дуров играл инспектора ГАИ, а в культовом многосерийном фильме «Семнадцать мгновений весны» он сыграл агента Клауса — и телевидение принесло ему славу универсальную, Дурова полюбили во всех странах, где шли эти фильмы. Его узнавали уже по голосу. Этот голос мог быть вкрадчивым, увертливым — как у его агента Клауса, классического гада (опять же классического, совершенного, утонченного). Этот голос всегда выражал отношение актера к своему герою. Не нарушая образа — выражал. Словно актер держит героя за шкирку и его внимательно рассматривает, иногда подмигивая нам, единомышленникам. Это был высший пилотаж.
Сработал и ген, заложенный династией знаменитых дрессировщиков: Дуров много и с азартом озвучивал в мультфильмах зверушек, сыграв и зайца, и льва, и бобра, а также великое множество котов и псов. И уж здесь в его незабываемом голосе, что бы ни происходило с его персонажами, всегда звучал упрямый оптимизм — жизнь, несмотря на все невзгоды наших дремучих лесов, продолжалась.
Теперь она оборвалась. С нами останутся двести киноролей. Останется голос, живущий уже отдельно, в нашей памяти. И образ замечательного актера малых ролей, сумевшего их сделать большими и долговечными.
Валерий Кичин
