Отвлекаясь на пару часов от сегодняшней текущей дроновой рутины, выбрался на одну интеллектуальную площадку, где меня попросили высказаться по вечнозеленой официальной гос-теме — «единство народов».
Тема эта в нашем политическом пространстве — традиционно горячая и противоречивая. Сама лексика («многонациональность», «дружба народов») у многих вызывает стойкую аллергию. У правых и националистов — по понятным причинам (миграционный кризис, ощущение ущемленности прав русского большинства), а у интеллектуалов — из-за очевидной фальши казенного дискурса.
Новости партнеров
Наш сегодняшний официальный нарратив («многонациональный российский народ») — это прямой наследник старой советской пропагандистской модели про «многонациональный советский народ». И этот «дружбонародный» мейнстрим с его хороводами, национальными костюмами и фестивалями плова сегодня превратился в то, что философы называют «пустым означающим». В эпоху жестких когнитивных и сетевых войн пытаться склеить цивилизационное единство сентиментальной романтикой — это не просто наивно, это безответственно. Нужна суровая онтология — понимание внутренних механизмов, которые удерживают вместе сложнейшую геопространственную конструкцию под названием Россия.
Попробуем зайти на эту тему с позиции моей дипломной специальности — теории и истории культуры. И оттолкнемся от языка.
В старом русском языке слова «язык» и «народ» были синонимами. Помните классическое «нашествие двунадесяти языков»? В русской культуре мы исторически понимаем народы именно через языки: есть отдельный язык — значит, есть отдельный народ.
И здесь мы сразу натыкаемся на фундаментальный разрыв: а где проходит граница? Диалект — это всё-таки отдельный народ или часть одного большого?
Наш текущий русско-украинский спор во многом именно об этом. В зависимости от оптики, украинский воспринимается либо как диалект русского, либо как абсолютно самостоятельный язык, развивавшийся своими путями из общего древнерусского корня. На этом втором тезисе построена вся гуманитарная рамка украинской пропаганды: доказать, что нет никакого «единого большого русского народа» (как любят говорить в Москве: Россия, Украина, Белоруссия), а есть три принципиально разных народа с разной языковой историей. В центре этой геополитической схватки — именно язык.
Но если язык разделяет, то что тогда соединяет?Здесь мы переходим от лингвистики к государственности. Историческая разделённость для нас — это норма, а не исключение. Домонгольская Русь — эпоха удельных княжеств. После монголов — раскол между Москвой и Великим княжеством Литовским. Период относительного единства в одних границах — это всего около двух веков, от Екатерины II до Горбачева.
Из этого следует важнейший методологический сдвиг: единое государство — это не данность, а исторически выстраданная необходимость, оплаченная поколениями конфликтов и расколов. Нельзя спрашивать «почему мы едины», будто единство — это автоматическое исходное состояние. Нужно спрашивать: каким трудом и какой ценой это единство каждый раз собиралось заново? Логика в духе «я русский, но не россиянин» (отказ от единого большого государства в пользу «чисто русских княжеств») — это скрытое приглашение к вечной междоусобной войне.
Новости партнеров
Государство-цивилизация — это не просто территория или аппарат насилия. Это машина по воспроизводству определенного типа личности и отношений между людьми (антропотипа). Не идентичность рождает государство, а государство удерживает идентичность. Русский (и шире — любой другой народ России) нуждается в устойчивой государственности, чтобы просто оставаться собой.
И это делает единство чистой воды инженерной задачей. Имперская сборка собирается из разнородных частей, как сложное техническое изделие. Она требует оркестрации и синхронизации разных контуров: административного, военного, культурного и — что критически важно — информационно-медийного. То, каким языком мы говорим о единстве (дискурс), либо укрепляет конструкцию, либо разбирает её на части. Слово здесь — часть инженерии, а не просто комментарий к ней.
Философия идентичности без инженерии её удержания — это утопия. А чисто технократическое управление без смыслов и понимания антропотипа — это хождение вслепую.
Поэтому в фокусе внимания сегодня именно язык. Как лингвистический фундамент народа, и как дискурс, на котором мы собираем наше единство. Главный вопрос сейчас не в том, «едины ли мы» (это состояние нельзя зафиксировать раз и навсегда), а в том, умеем ли мы прямо сейчас — философски и технологически — собирать то единство, которое досталось нам ценой веков разделённости?
Это и есть наша главная интеллектуальная и практическая задача.
Автор — философ, политолог, публицист, общественный деятель, военный технолог и волонтёр, директор Аналитического центра «Московский регион»
