Уже очевидно, что мы имеем дело не просто с набором локальных сбоев на топливном рынке, а с попыткой врага сформировать каскадный кризис. Ограничения на продажу топлива появляются уже не только в прифронтовых или уязвимых южных регионах и затрагивают не только частных автомобилистов, но и общественный транспорт, вывоз мусора, коммунальную инфраструктуру. Проблема вышла за рамки «неудобства на АЗС» и начала касаться базовых функций регионального жизнеобеспечения.
Украинская кампания направлена на управленческую перегрузку. Удар по переработке или хранению топлива создаёт первичный дефицит. Дальше включается логистика: топливо есть в стране, но не там, где нужно, не в нужном объёме и не в нужный момент. Затем включается психология: граждане и бизнес начинают запасаться, что искусственно увеличивает спрос. После этого кризис переносится на муниципальный уровень: транспорт, мусор, доставка товаров, коммунальные службы, медицина, сельхозработы. Финал – локальный сбой превращается в политический сюжет о кризисе управляемости.
Новости партнеров
Т.е. страна сталкивается не просто с задачей «сбить дроны» или «завезти бензин». Она сталкивается с попыткой превратить удары по инфраструктуре в кризис доверия к способности государства обеспечивать нормальную жизнь на большой территории. Ответ должен строиться не вокруг одного ведомства и не вокруг одной технической меры, а вокруг восстановления управляемости всей цепочки: производство — хранение — транспортировка — распределение — коммуникация — общественное спокойствие.
Первая мера — изменить саму рамку защиты. Нельзя исходить из задачи равномерно прикрыть всю территорию России. Такая задача практически невыполнима: территория огромна, маршруты БПЛА могут меняться, а количество уязвимых объектов слишком велико. Более реалистичная логика — защищать не пространство, а критические функции. Приоритет должны получать не все объекты подряд, а те, потеря которых даёт каскадный эффект. То, по чему в первую очередь враг и бьёт.
Задача не в том, чтобы гарантировать отсутствие попаданий. В современных условиях это невозможно. Задача в том, чтобы даже успешный удар не превращался в остановку региона. Для этого объект должен не только прикрываться средствами ПВО и РЭБ, но и иметь резервные контуры, ремонтные мощности, запасы комплектующих, дублирование управления, разнесение критических узлов, возможность частичного восстановления работы после повреждения.
Вторая мера — создать отдельный топливный контур антикризисного управления. Лимиты продажи населению могут быть необходимы как временная мера, но они не должны становиться главным инструментом.
Гораздо эффективнее не «делить всем поровну», а вводить иерархию доступа по значимости для жизнеобеспечения. В первую очередь должны обеспечиваться медицина, пожарные службы, полиция, коммунальные предприятия и прочая «база». Во вторую очередь — грузоперевозки, снабжение магазинов, строительные и муниципальные подрядчики. Частный автотранспорт в кризисной ситуации должен получать понятный, но вторичный режим доступа.
Такой порядок требует заранее подготовленного реестра критических потребителей. Если критические службы продолжают работать, кризис остаётся управляемым. Если начинают вставать автобусы и скорые, то он быстро получает политическое измерение.
Третья мера — дифференцировать регионы по топливной уязвимости. Крым, Калининград, Тува, Забайкалье, Сахалин, северные и восточные территории не могут управляться по тем же нормативам, что центральные регионы с плотной инфраструктурой. Необходима федеральная карта топливной уязвимости. Регионы должны быть разделены на категории. Для каждой категории нужен свой норматив резерва, свой порядок подвоза, своя схема распределения и свой предельный срок автономной работы.
Новости партнеров
Четвёртая мера — перейти от реакции на дефицит к управлению спросом. Даже если физического топлива достаточно для нормального потребления, паническое поведение населения и бизнеса быстро создаёт искусственный дефицит. Значит, коммуникация становится таким же важным инструментом, как подвоз цистерн. Региональные власти должны не успокаивать общими фразами, а давать конкретную информацию: какие АЗС работают, где есть бензин и дизель, когда ожидается подвоз, какие лимиты действуют, при том в достаточно ритмичном режиме — раз в два или четыре часа обновлять информацию.
Фраза «всё под контролем» в такой ситуации бесполезна. Чем меньше честной информации, тем больше шансов на то, что гражданин зальет полный бак и купит канистру.
Пятая мера — изменить экономику борьбы с БПЛА. Если дорогая ракета расходуется на дешёвый беспилотник, то даже успешная оборона может быть экономически невыгодной. Противник в таком случае выигрывает не обязательно прорывом к цели, а вынужденным расходованием дорогих средств перехвата.
Поэтому главным критерием должна быть не общая доля сбитых БПЛА, а предотвращённый ущерб на рубль затрат. Можно сбить 95% аппаратов, но если оставшиеся 5% выводят из строя критический узел на месяцы – мы проиграли. Ещё и деньги на ракеты потратили. Можно сбить меньше, но увести долетевшие аппараты на ложные цели, не допустить остановки объекта и быстро восстановить повреждённую функцию — и это будет более эффективный результат. Противник бьёт не по статистике, а про процессу производства.
Шестая мера — ускорить создание единого информационного пространства для борьбы с БПЛА. Почему его нет, на пятый год войны – загадка. Наверное, Минцифры должно заниматься более полезными вещами, чем запретительство. Потому что массовые малые БПЛА требуют сферы компетенций Минцифры — больше сенсоров, быстрее обмен данными. При большой территории России ключевой дефицит — не только ракеты, но и скорость сведения информации в единую картину (дам об этом отдельный пост завтра).
Седьмая мера — не строить иллюзий по срокам. Противник будет адаптироваться. Поэтому задача не в том, чтобы один раз «закрыть дыру», а в том, чтобы построить постоянный цикл адаптации быстрее противника. Иначе каждая закрытая уязвимость будет сменяться новой.
Восьмая мера — отделить объективный кризис от информационной паники, но не отрицать ни то, ни другое. Российская управленческая традиция часто исходит из того, что проблему лучше не показывать, «чтобы не усиливать тревогу». В топливном кризисе это работает наоборот. Если люди видят очереди и лимиты, но не получают внятного объяснения, они делают вывод, что положение хуже, чем говорят. Почему этого не понимают чиновники – загадка.
Девятая мера — работать не только внутри России, но и по внешнему контуру. Если украинская стратегия заключается в том, чтобы удары по российскому тылу превращались в политическое доказательство эффективности западной поддержки, то мы должны снижать эту эффективность не только технически, но и политически. Внешний сигнал должен быть построен как демонстрация цены дальнейшей эскалации. Об этом я уже много писал.
Новости партнеров
Десятая мера — не переоценивать чисто военное решение. Даже если ПВО начнёт сбивать больше БПЛА, топливный и региональный кризис не исчезнут автоматически. Нужны резервы, логистика, страхование аварийных сценариев. Дроновая угроза стала тестом не только для военных, но и для всей системы государственного управления. Она выявляет слабые места там, где раньше они считались хозяйственными деталями.
Главная задача — не обещать, что ударов не будет. В современных условиях такое обещание невыполнимо. Главная задача — показывать, что удары не ломают базовые функции государства.
Если всё это работает, дроновая кампания противника теряет стратегический эффект. Она остаётся болезненной, но не превращается в управленческий кризис.
Иначе говоря, нам нужно перестроиться с логики «отразить удар» на логику «не дать удару стать кризисом». В дроновой войне побеждает не тот, по кому не попадают вообще. Побеждает тот, кто сохраняет управляемость после попаданий и жестко бьет в ответ.
Автор — политолог, публицист, философ, замдиректора Института РУССТРАТ, шеф-редактор информационного агентства REGNUM, руководитель интернет-проекта «Империя»
