Я категорически не разделяю того пессимизма и упаднического нытья, которое охватило чуть менее чем всю нашу тележную политоту. Как по мне, всё идёт хорошо, погоды стоят предсказанные. И сейчас попробую пояснить причины такой оценки.
Да, родное начальство нынче планово терпит разные неудачи и трудности примерно на всех фронтах – будь то собственно война, экономика или внутренняя политика. Но это просто расплата за неверную оценку ситуации и излишнюю самоуверенность. В контексте только что отгремевшего праздника Победы можно описать ситуацию в её, победы, категорийном аппарате: даже про 1945-й в тезисе «мы (тогда) победили» зашита до сих пор не закончившаяся дискуссия по вопросу «а кто такие были «мы»».
Новости партнеров
В 2026-м всё так же. Почуяв во второй половине 2025-го запах близкого успеха – пусть не эпичного «флага-над-Рейхстагом», но, во всяком случае, возможности закончить войну практически на своих условиях, «социум власти» постепенно принялся избавляться от попутчиков – сокращать всеми способами круг входящих в это самое «мы».
На концептуальном уровне это вылилось в отрицании идеи, что некая низовая инициатива вывезла в 22-24, закрыв собой провалы госсистемы – в новой парадигме какие-то люди, конечно, таскали колоски за комбайном, но в общем и в целом это именно Государство явило свою мощь и превозмогло всех врагов. И теперь колоски можно больше не таскать – идите, дорогие граждане, назад на диван к телевизору, смотреть официальные отчёты и гордиться нашими успехами. Ну и хватит уже трындеть, критиковать и вообще иметь мнение – оно, мнение, должно быть одно и какое надо. Поэтому эти ваши энторнеты мы вам тоже сейчас прикрутим, ибо нечего тут.
Вот только запах успеха оказался обманкой – противник-то сдаваться и не думал; наполучав по морде, он пересобрался, усилился и начал наносить чувствительные удары. А провалы нашей системы никуда не делись, причём закрыть их внезапно оказалось некому; «низовой патриотический порыв» послушно иссяк, среда погрузилась в нытьё и уныние – не столько из-за внешнего контекста, сколько из-за внутреннего. Недоумение и даже растерянность от того, куда чего делось – это как раз и есть разрыв между реальностью и той картиной мира, в которой начальство жило само и пыталось навязать стране.
Но мы за это всё родное начальство осуждать не будем – это ж не новость, что оно у нас, скажем так, несколько простовато для этого сложного мира, но какое уж Бог послал. Лучше давайте поймём, что в новых обстоятельствах делать нам самим.
Почему я спокоен?
Во-первых, потому, что для меня «победить хохла» вообще изначально неверная формула целеполагания. Нет никакого «хохла». Есть наш общерусский спор (ведущийся сейчас в том числе и в форме СВО) о том, какая из моделей развития в итоге лучше – суверенная или колониальная. Суверенная географически локализована в Москве, колониальная угнездилась в Киеве. Но на самом деле и там и там она не в чистом виде: и у нас много осталось «колониальной» инклюзии, и у небратьев, особенно со временем, всё меньше пиетета перед «партнёрами».
Причём, если вкратце и на пальцах «содержание предыдущих серий», то, хоть я и стоял и буду стоять именно за суверенную, в то же время отдаю себе отчёт, что у колониальной есть ряд если не преимуществ, то, во всяком случае, важных свойств, позволяющих её носителям избегать того набора дефицитов, который, в рамках сделанного выбора, приходится терпеть и превозмогать нам. Главный из них – это возможность импортировать в готовом виде самые продвинутые институциональные и организационные модели с Запада и применять их в военных целях. А нам приходится мало того что изобретать велосипеды, так ещё и заодно пытаться упромыслить собственную косность мышления.
Новости партнеров
Важно констатировать, что самой полезной помощью противнику со стороны «партнёров» в итоге оказались не Байрактары, не Джавелины, не Абрамсы, не Хаймарсы, не Эф-шышнадцать и даже не доллары с евро. Самым ценным и полезным вкладом «коллективного запада» в хохла оказался пакет именно организационных технологий, перенесённый напрямую из западной венчурной индустрии – речь об инфраструктуре быстрого «выращивания» технологических стартапов и имплементации их продуктов в «рынок», он же «фронт». Мы никакого аналога у себя так и не породили, несмотря на почти два десятилетия упорного поедания кактусов под названием «модернизация-инновация»: усё, что не пожрал хомяк породы «чубайс», сгнило на полях совхоза «Сколково».
Китайские астрологи говорят о длинных циклах, символически маркируя их всякими зверюшками различных цветов. Пользуясь этим методом, можно в истории российской инновационной экономики выделить три этапа. Условно – периоды «зелёного Медведева» (2008-2012), «сине-зелёного Медведева» (2012-2020) и «синего Медведева» (2020-наст.вр.). Первый – это когда плодились гроздьями и пышно расцветали «институты развития», от Роснано до РВК и военного технополиса «Эра». Второй – это когда колхозные пажити пытались превратить повсеместно в силиконовые долины. Третий – это когда в дверь стукнулась ковидла, трансформировавшаяся потом в СВО, и начали сажать «на карантин» всех тех, кто не успел сбежать в глобальный мир в ходе первых двух.
Главное, чего у нас так и не смогли превозмочь в ходе всех трёх этапов – принцип, что ресурсы надо давать надо тем, кто действительно может что-то сделать, а не тем, кому положено по чину. Это попросту оказалось чересчур революционной идеей для нашего суверенного феодализма. Для простоты: если бы вместо отжима у Дурова его проектов ему просто дали бы денег (хотя бы десятую часть от сожженного и с&$зженного на силиконовых полянах) и сказали бы «создавай глобального игрока на рынке соцсетей и мессенджеров», мы бы сейчас не чебурнеты городили, а получили бы компанию с российским ориджином, сомасштабную Алибабе и прочим Амазонам. Но сама мысль таковая и тогда, и сейчас кажется кощунственной и антискрепной.
Дальше давайте разберёмся, откуда вообще у нас пророс суверенный феодализм.
Начиная с Великой Октябрьской мы, как известно, жили в социализме и строили коммунизм. Именно это обстоятельство сделало нас главным пугалом для тогдашнего ещё «коллективного Запада», который, напомню, аж целого Гитлера вырастил только лишь для того, чтобы остановить на дальних рубежах «красную угрозу» – то, что сейчас они по привычке косплеят с Зеленским.
Почему им было так страшно от нашего социализма-коммунизма? Не Красной Армии они боялись, а того, что их собственные санкюлоты начнут задавать неудобные вопросы по поводу частной собственности на средства производства и процедур присвоения прибавочного продукта. Самую мысль эту нужно было выжечь калёным железом, потому что ещё одного запасного Парижа, куда могут сбежать в соответствующем случае уцелевшие господа, у них попросту не было (у Беляева про это хорошо в книжке «Прыжок в ничто»).
Главное в «Холодной войне» было не военное превосходство над красными. Главное было – о чём достаточно откровенно писала Тэтчер в своих мемуарах – поддерживая паритет военной силы для недопущения войны, в то же самое время убедить противника и весь остальной мир в том, что эффективная экономическая модель может быть только одна – западная. К концу века эта цель была блестяще реализована: мы убедили всех и самих себя в том, что мы косорукие никудыки, и даже нормальный автомобиль произвести не можем, и это не потому, что мы сами по себе такие, а потому, что бородатые классики всё наврали и никакого социализма-коммунизма не бывает.
В 91-м мы окончательно подписали капитуляцию, самораспустились и объявили, что теперь тоже будем строить у себя капитализм как-на-Западе. Меткое (ровно того времени) замечание Валлерстайна, что капитализм-как-на-Западе можно построить только если уничтожить сам Запад и самому вместо него стать «ядром» мир-системы, а если нет, то стать можно только его же «периферией», у нас некому тогда было оценить. Но, кстати, мы и периферией в моменте вполне были согласные, в припадке самоуничижения от того, что ничего «своего» у нас не получилось.
Новости партнеров
Мы послушно демонтировали у себя почти всё, чего они боялись, но всё же не до конца. Две вещи остались: ядерный щит и государственная машина. Первое делало (и даже до сих пор делает) невозможной военную оккупацию, второе содержало в себе ДНК конфликта с «периферийной» институциональной рамкой. И оно, буквально с приходом Путина, начало обратно «прорастать».
Этот тезис требует пояснения. Колониальная модель всегда и везде означает превращение государственности в условность, декорацию. Миром рулят большие деньги и большие компании, а все эти президенты-правительства-парламенты – это такая прикентовка на побегушках, из числа неудачников, которым не нашлось нормального занятия в непосредственном «ядре» системы. Примерно это же, как будто бы, наметилось пунктиром и у нас, особенно после выборов 1996 года, когда кучка «приватизаторов» с помощью коробки из-под ксерокса поломали об коленку «всенародное волеизъявление».
Но практически сразу же выяснилось, что тем самым они вырастили себе могильщика. Потому что Система, вместо того, чтобы окончательно стать их послушным инструментом, уже тогда, в 97-м, ещё «до всего», начала ломать об коленку уже их самих. И в итоге породила Путина, как одновременно и символ, и движок реванша над возомнившей олигархией. Причём реванша и «сверху» (от государства), и снизу (от народа).
Собственно, то, что получилось у нас, Система РФ – как раз продукт этого реванша.
Важно понимать: та хлипкая народно-бюрократическая коалиция против колониально-олигархического сценария, которая маркирована иероглифами «Путин» и «Единая Россия», была идейно незрелой и внутренне противоречивой.
Она не дерзала оспаривать саму идею «Интеграции В Глобальный Мир», лишь пыталась поторговаться с его хозяевами об условиях этой интеграции. Собственно, и доторговавшись в итоге до СВО — просто потому, что с той стороны никто не считал, что с побеждёнными уместен хоть какой-то равноправный торг, иначе как в форме манипуляции («Минские соглашения»).
Она не пыталась никак оспаривать капиталистический строй — рынок, частную собственность, демократию, выборы и т.д. Всё это, наоборот, рассматривалось как блага, причём естественные, автоматически положенные нам, более того, мы купили дорогой ценой отказа от «своего пути».
Она, наконец, табуировала любую интенцию как-то выстроить отношения внутри самой себя. Власть есть начальство, ни посланное нам Господом Богом и оно всегда право, хотя состоит чуть более чем полностью из воров и жуликов (да, такая вот шизофрения и диалектика). Народ же бесконечно мудр, терпелив, талантлив и всемогущ, но в то же время по-детски наивен и ничего не понимает, а потому нуждается в бесконечном вранье об успехах, достижениях и величии, иначе загрустит и забалуется. И эти оба мнения, утверждаю, разделяли все сверху донизу — поэтому даже сейчас флаговтыки это не враньё, а Правильный Пиар и Позитивная Повестка, а кто не согласен, тот редиска и иноагент.
Но самое главное — в условиях отсутствия доктринального оформления курса лояльность (причём личная) стала важнее компетентности: и это тоже объяснимо — обратный пример это очень прошаренные люди, использовавшие свои знания для прямой работы на противника, он же уважаемый партнёр. А поскольку деньги, когда много, в такой модели не просто деньги, а способ получения власти, то и все деньги, как и вся власть, непременно должны быть у Понятнвх Людей, а не у Кого Попало.
И дальше из глубин народной институциональной памяти выплыл белым лебедем такой старинный духоскрепный институт, как местничество. С которым воевал ещё Грозный (и не одолел), будто бы добили ранние Романовы (но, как выяснилось, не до конца), и который начал снова прорастать ещё при поздних советских руководителях рабоче-крестьянского происхождения.
Он, собственно, и стал той матрицей, на которой выстроилась система после отказа и от «своего» социализма, и от «чужого» капитализма. Он оказался просто единственной интуитивно понятной моделью «порядка», который, конечно же, всегда лучше «хаоса».
