Если допустить сценарий тяжёлой дестабилизации Ирана (то есть, комбинацию удара извне, элитного раскола, массовых беспорядков и паралича центра), то «перекройка» страны и региона будет идти не по картинке «сменили режим — вернули шаха провели выборы», а по более жесткой логике: кто контролирует силовые ресурсы, нефть/газ, границы и коридоры. Именно поэтому монархии Залива сегодня предупреждают США: удар по Ирану может запустить цепную реакцию на нефтяных рынках и в региональной безопасности.
На севере Ирана живёт крупное азербайджаноязычное население. Оценки плавают (в Иране нет этнического ценза), но в академических и правозащитных источниках регулярно встречается диапазон, который легко укладывается в вашу рамку «10–15 млн как минимум»: например, Minority Rights Group даёт оценку около 16% населения, при общей численности населении Ирана 80 +. Иранские источники часто говорят о 15–20 млн азербайджанцев, в то время как азербайджанские завышают сильнее, то есть, можно говорить даже «от 15 млн».
Новости партнеров
Курдский фактор структурно иной: курды живут компактно по западной дуге, у границы с Турцией и Ираком. EUAA оценивает их как примерно 10% населения и подчёркивает концентрацию в приграничных горных регионах. В условиях слабого центра это быстро превращается в вопрос «безопасностной географии»: связь с Иракским Курдистаном и трансграничными сетями делает запад Ирана естественным кандидатом на зону полуавтономии — даже если никто её формально не признаёт. Примерно как отдельные северные части Сирии.
Отсюда главный вывод: сам факт наличия больших групп не гарантирует сепаратизм, но гарантирует другое — в момент распада государства эти территории становятся местом, где внешние игроки получают максимальную «точку входа» через снабжение, убежища, финансы и информационные каналы.
Именно поэтому в реальном планировании Анкара будет думать прежде всего о том, как не допустить усиления курдского контура (по логике своей национальной безопасности), а Баку и, шире, тюркский мир — о том, как капитализировать культурно-языковую близость без прямого лобового вмешательства (которое слишком рискованно).
Внутри Ирана возможны три базовые «опоры», но они не равны по влиянию.
— Клерикальная вертикаль (аятоллы) — это источник легитимности режима, но в кризис она уязвима: если улица и элиты перестают верить в «сакральную» основу власти, духовный ресурс превращается в объект атаки, а не защиты.
— КСИР — институция, созданная именно как страховка режима. У него есть собственные силы, разведка, “Басидж”, а также внешнеоперационный контур (вроде «Кудс»), что делает КСИР игроком не только внутренней, но и региональной войны.
— Армия — более «классическая» сила, исторически менее политизированная и значительно менее влиятельная в центрах принятия решений, чем КСИР, она сильнее численно, но слабее институционально.
Новости партнеров
Отсюда следует неприятная, но логичная конструкция распада: если клерикальная легитимность трескается, а централизованное управление рушится, КСИР часто становится не частью государства, а государством внутри государства, способным удерживать ключевые узлы (Тегеран, стратегические объекты, ракетную и внутреннюю безопасность), тогда как армия может пытаться позиционировать себя как «национальный» стабилизатор — но с меньшими политическими рычагами.
И это как раз причина, почему даже противники Тегерана боятся «чистого» коллапса: в результате можно получить не либеральный Иран, а Иран КСИР — более жёсткий, более милитаризованный и более экспортирующий риск.
Если Иран уходит в долгий период полураспада, «перекройка» обычно принимает форму не новых границ на карте, а мозаики режимов контроля. Условно это выглядит так.
Первое: центр vs периферия. Тегеран и крупные города могут оставаться под контролем центра (скорее всего, силового), но периферия начнёт жить по логике локальных договорённостей — «кто охраняет, тот и управляет». В таком режиме у пост-Ирана не единая экономика, а несколько экономик: легальная, полулегальная и контрабандная.
Второе: энергетическое ядро становится полем войны. Нефть и газ в таких сценариях — это не столько ресурс экспорта, сколько ресурс финансирования войны. Появляются «налоги на перевозку», контроль терминалов, крышевание логистики. И именно поэтому монархии Залива так нервничают: если иранский хаос становится хроническим, он неизбежно выльется в атаки на энергоинфраструктуру региона и на судоходство.
Третье: Ормузу грозит «премия за риск», а не блокада. Полный перекрывающий сценарий менее реалистичен, чем постоянные инциденты и угроза. Даже небольшая деградация безопасности в проливе меняет цену нефти через страхование и логистику.
Энергетическая статистика здесь убийственна: EIA оценивает, что 83% нефти и конденсата, проходящих через Ормуз, направлялись в Азию в 2023 году. То есть главный «плательщик» за нестабильность — азиатская промышленность (Китай, Индия, Япония, Корея), которая одновременно и мировая фабрика.
Четвёртое: региональные игроки заходят «по краям» — каждый со своим чемоданом.
Новости партнеров
— Турция будет действовать с приоритетом: не допустить усиления курдского контура и появления устойчивой автономии, способной стать магнитом.
— Страны Залива будут защищать инфраструктуру и пытаться купить стабилизацию — через посредников, пакты ненападения, финансирование локальных акторов.
— Израиль и США будут мыслить категориями «не дать собрать обратно ракетно-дроновый потенциал», «не отдать пространство прокси-структурам», «не пустить Россию и Китай».
— Китай будет мыслить не идеологией, а грузами: как удержать поток энергии и не платить бесконечную премию риска.
— Где-то здесь будет подхрюкивать ЕС, чтобы про него не забыли.
Пятое: формальная «перекройка» не обязательно случится, но фактическая — да. В Ираке, Сирии и Ливии мы видели общий паттерн: международное признание границ сохраняется, но внутри действует несколько де-факто режимов власти. Это и есть «полураспад»: юридически государство едино, политически и экономически — разорвано.
Что это значит для Ближнего Востока в целом. Рынок начнёт торговать не баррелями, а вероятностью перебоев. Милитаризация энергобезопасности — защита НПЗ, портов, терминалов СПГ и морских маршрутов станет главным военным приоритетом Залива.
Это подтолкнёт регион к ещё большей зависимости от США (или к попыткам построить “свою” систему ПВО/ПРО и морской охраны). Помните пакт Пакистан-Саудовская Аравия, к которому может примкнуть Турция?
Переупаковка альянсов: в условиях хаоса «идеологические» блоки уступают место транзакционным. Вчерашние противники могут координироваться ситуативно ради стабильности, а вчерашние партнёры — торговаться за цену защиты.
И, конечно, длинная война: главный риск любого силового удара по Ирану — не в том, что он невозможен, а в том, что он может открыть десятилетний сценарий, где победителя нет, а есть только смена масштабов потерь.
Если Иран уходит в длительный полураспад, то регион получит не “новый порядок”, а новый тип нестабильности: мозаичную, технологически дешёвую (дроны/ракеты), экспортируемую через границы и бьющую прежде всего по энергетической инфраструктуре и морским коридорам.
Автор — политолог, публицист, замдиректора Института РУССТРАТ, шеф-редактор информагентства REGNUM, руководитель интернет-проекта «Империя»
