Главная надежда и ставка наших противников — не на победу над нами на поле боя, а на развал у нас внутри. Дважды за век ведь прокатило — в 1917 и в 1991; какие основания думать, что не получится в третий? Что романовская, что советская система выглядели как будто куда прочнее и сбалансированнее нынешней, сляпанной на живую нитку постперестроечной РФ, и тем не менее обе громко рухнули. Что заставляет считать нынешнюю устойчивее тех обеих. К тому же мы и сами уже в ходе СВО прошли по краешку дважды: во время осенних «перегруппировок» 22-го и во время пригожинского бунта 23-го.
У меня два вида оптики. Одна — это взгляд волонтёра, «инициативника», соорганизатора Дронницы и т.д. Другая — это взгляд бывшего сотрудника АП, ЕР и ФЭПа, много лет проработавшего либо непосредственно в ядре системы, либо где-то около. Первая мне говорит: надо мобилизовать страну, всё для фронта, всё для победы. Вторая парирует: тот инструментарий, который есть у нашей внутренней политики, пригоден только для управления демобилизованным обществом. Он по природе своей есть инструментарий демобилизации и атомизации: повышение управляемости за счёт переключения большинства граждан на личные и частные задачи.
Новости партнеров
В Донецке один офицер отозвал меня в сторонку и спросил меня «один на один»: почему генералы столько воруют? Я взял паузу на ответ и дал ему один свой старый текст по теме; но вот сейчас могу ответить уже не из 2012, а из 2024, причём в терминологии РЭБ. Суть ответа: если у тебя «главный излучатель» непрерывно на предельной мощности транслирует сигнал: не думай про страну, думай о себе и своих делах — что удивительного, если те, кто ближе всего к антенне, оказываются облучены по максимуму?
А почему такой сигнал? А потому, что генезис нашей системы — это общество образца 89-93, когда, наоборот, была критическая масса неравнодушных, и они собирались на миллионные митинги на Лужниках и Манежной. Советская мораль в целом поощряла «активистов» и негативила «эгоистов». Однако механизмы коммуникации и согласования вектора движения между активистами окончательно сгнили и рассыпались к концу 80-х, и когда их попытались привести в действие — систему разнесло. И те, кто пришли на руины и начали пытаться хоть как-то этим управлять, обречены были делать всё возможное для того, чтобы эталоном и образцом для подражания стал «хатаскрайник», чтобы все хотели быть как он.
Общественная энергия — это как поток воды. Пока он еле журчит, а по краям водоросли, кувшинки и лягушки, всё тихо и безмятежно. Но вот вода прибывает, скорость увеличивается, того гляди выйдет из берегов. В такие моменты одни думают, как спасаться от наводнений, а другие — о том, как бы не помешала плотина с гидроэлектростанцией.
Сформулирую так. Нынешний уровень гражданской мобилизации не позволяет нам выиграть войну, и даже с трудом позволяет её просто вести. Но если его повышать — надо думать о том, как наша маломощная и обветшалая система работы с обратной связью с ним будет взаимодействовать.
Самое простое, из свежего: к Белоусову уже третий раз ходят военкоры, причём одни и те же. Соответственно, остальные, кого на эти встречи не берут, занимаются тем, что изо всех сил обнуляют репутацию тех, кого берут. Даже не из зависти, а просто из «биологической» логики статусной конкуренции. По идее, тут нужен механизм, где сообщество согласовывает и определяет внутри себя — кто пойдёт и с чем пойдёт на такие встречи. Но поскольку нет никакого сообщества, а есть галдящий улей всё время ссорящихся друг с другом одиночек и групп — ещё две-три такие встречи и формат умер, превратился в ещё один «общественный совет при МО» в версии Цаликова.
Это просто пример. На это место поставьте любой формат представительства, хоть Госдуму, хоть Госсовет, хоть Общественную Палату (кстати, где она?). Вот и думайте.
Автор — философ, политолог, публицист, директор Аналитического центра «Московский регион»
